В последнее лето, лето 2007 года, мы много гуляли. Я сломала руку – все мои активные занятия были мне запрещены и противопоказаны. Управляться одной рукой со своим хозяйством мне было не под силу, и я на некоторое время переехала к родителям. Единственное, что было дозволено из «спорта» - прогулки. Было лето, стояла тёплая изумительная погода, по вечерам дома не сиделось, я брала Граську, и мы отправлялись на прогулку. Доходили до пруда, садились на залитый солнцем бережок, обнимались – и разговаривали. Потом снова вставали и отправлялись бродить по паркам и дворам района. Домой возвращались спустя несколько часов, обе уставшие, но довольные. Дома Граська по привычке продолжала перемещаться по квартире за мной хвостиком. Засыпали тоже вместе – я на диване, она у дивана. Утром меня будила, конечно же, она – на неизменную прогулку. В будние дни Граська поднимала меня рано. В выходные дни – на пару часов позже, позволяя поспать чуть подольше.

Осенью раздался первый звоночек. Однажды у Граськи отнялись лапы. Мы перепугались, вызвали врача. Врач выписал лекарства, сказал, что пёська стареет и сердечко сдаёт, но подлечить можно, а вот надолго ли ещё хватит сердечка – он сказать не может, на полгода должно хватить. Мы стали бороться. Кололи витамины, кормили таблетками, подолгу разговаривали с ней – надеялись на чудо. Чудо продлилось лишь до января. В январе ей стало резко хуже. Прогулки ограничивались спуском во двор и всё реже – вылазками в парк. Мы уже не играли и не бегали. Зима выдалась бесснежная, а Граська всегда очень любила снег. Снег утром выпадал, к вечеру таял – в глазах собаки я читала недоумение – как же так. Наконец, в одну ночь начался сильный снегопад. Мы вышли на улицу – и как в детстве Граська стала валяться и возиться в снегу, я не удержалась и присоединилась к ней – бросалась в неё снежками, она их ловила на лету, а, уставая и обессилев, опускалась  снег, и тогда  я чистила ей шёрстку. Она стала будить нас на прогулки ночами – виновато поскуливала, просила прощения за свою болезнь. После работы я неслась сломя голову к родителям. Дома было двое больных – мама, неокрепшая после операции и угасающая Граська. И если мама могла сказать, что болит, чем ей помочь, то Граська только клала голову на колени и молча смотрела в глаза…

До того дня. Мама спросила: «Подождать тебя? Ты хочешь с ней попрощаться?» И плач. Настоящий человеческий плач эхом её слов зазвучал в трубке. И я поняла, как моей любимой собаке плохо – 14 лет она мужественно сносила все болячки и напасти, все происшествия, и я ни разу не слышала её плача. А тут такое отчаянное рыдание. Я прошептала в трубку «Не надо. Не мучайте её».

В тот вечер я лежала на полу, на месте Граськи и ощущала внутри огромную потерю. Рыдала в голос. Ощущалось так, как будто половина моей жизни потерялась где-то. В тот вечер меня никто не встретил в прихожей родительского дома. И во все последующие тоже. До сих пор, когда я приезжаю к родителям, мне всё кажется, вот сейчас навстречу выбежит радостный черно-белый пушистый клубок и уткнётся в мои ладони мокрым носом. Не выбегает. Но я не забываю. И по-прежнему стоит в коридоре её лежанка. По-прежнему лежат в прихожей ошейник и поводок. И мне просто верится, что непременно должен быть где-то собачий рай, где и теперь живёт, улыбаясь и радуясь каждому мгновению жизни, мой преданный и верный друг, молчаливо и искренне любивший нас всех. И пусть ей будет там светло и тепло.

Полгода я не могла закончить этот рассказ. Начала писать ещё в конце января, несколько раз возвращалась к нему, и неизменно в глазах стояли слёзы, а в горле появлялся горький комок. Той ночью, когда я рыдала от потери друга, я всё же понимала, что пройдёт время, боль утихнет, ощущения будут не такими болезненными и режущими. Что, вероятно, когда-нибудь, я увижу ещё один пушистый пружинящий комок, перед которым не устоит моё сердце, и решусь снова на дружбу с виляющим хвостиком. Но забывать Граську казалось мне немыслимым, невозможным. И тогда я решила для себя написать этот рассказ, – чтобы помочь памяти и через много-много лет, потянув за тонкую ниточку слов, вызвать в себе снова ощущения того, что мой мохнатый, пушистый, любимый друг всё ещё тут, рядом со мной. Да, в  общем-то, так оно и есть…